vissi d'arte, vissi d'amore

Выставка была такова: изображается выставочный зал какого-то уездного музейчика советской перефирии.  Везде бархат и позолота.  На стенах висят огромные полотна, долженствующие изображать шедевры соцреализма.  Таблички на стенах соответствующие, типа "Знатные доярки колхоза "Дружба Народов", или "Герои-сталевары принимают трудовую вахту славы".  По-английски, однако, это вовсе не смешно, а как-то чудовищно тяжеловесно и глупо.  Кроме того, картины похожи на шедевры соцреализма только своими мощными золотыми рамами.  Наш Сундуков-то нет, увы.  Настоящих шедевров, даже пародийных, создать не смог.  А "происшествие" заключается в том, что в провинциальном музее протек потолок.  Поэтому весь выставочный зал уставлен тазами и ведрами, по потолку протянуты полиэтиленовые простыни, и с них мерно в ведра и тазы капает вода.  Оказывается, вода капает не абы как, а по нотам написаным специально для всего этого очковтирательства события каким-то супер модернистким композитором.

В общем, и в выставочном зале Сундукова не было, и найти его стало просто делом чести.  Однако,  точно как при советской власти, в какую-бы дверь мы с подругой не тыкались, нам всюду говорили "вход воспрещен", "не велено пускать", и пр.  И мы уже отчаялись почти, как вдруг, буквально у выхода наткнулись на одного знакомого.  Знакомый имел два достоинства: 1). Председатель Совета Опекунов Музея; 2). бабник.  За малую мзду пары поцелуев в щечки, он нам сказал: "Сундуков находится в кабинете директора музея, вторая дверь направо на первом этаже.  Скажите страже, что вы туда идете по лично моему распоряжению."

Вот она - волшебная сила искусства, советская власть на время переселилась в Страну Победившего Капитализма.  Не успевали мы произнести имя Знакомого, как все двери магически отворялись, и всюду, где только что говорили "вход воспрещен", вдруг стали услужливо улыбаться и чуть ли не кланяться.

Наконец мы в огромном кабинете директора, где стоит холодная стальная мебель, огромный мраморный стол, на стенах какие-то анатомические фотографии - сильно напоминает морг, да-с.  Сундукова там нет.  Там никого нет, что за мистика!  Вдруг из какого-то угла появляется фигура одного из кураторов; нервно вздрагивая он нам говорит, что Сундуков здесь за шваброй, он нас проведет.  Оказывается в кабинете есть еще какой-то потайной отсек, и туда мы идем. Гуськом, потому что надо почему-то протискиваться мимо агромадного сейфа. Подруга мне шепчет, "Как ты думаешь, в бункер к Гитлеру легче было попасть?"

За сейфом - крошечная коморка, а там такая картина.  Стол, на столе- стопка каталогов к выставке.  Сундуков подписывает каталоги, которые благоговейно берет директор музея.  Каталоги Сундукову подает настоящая Мадам Сундукова, причем очевидно, что она их в уме считает, чтобы ни один не прикарманили.  Знаем эту музейную шастию!  За Сундучихой стоит как жирный вопросительный знак их нью-йоркский галерист, назовем его Рон Гольдман.  Вся эта компания дико недовольна, что мы их застигли за таинством и в непосредственной близости от сейфа, на их лицах кривые улыбки, и они ждут не дождутся, чтобы мы проваливали, да побыстрее.  Ну после быстрых здрасьте - очень приятно, я вытаскиваю свою книжечку.  Сундуков берет ее в руки и спрашивает театрально так:
-"Боже мой, где Вы это взяли".
- "Эта книжка у меня с детства, мне родители купили".
Сундуков вдруг голосом, каким обычно говорят с детьми, спрашивает "Мама и папа? Вся семья вам купила?"
Я переворачиваю книжечку и показываю ему, что там написано "Цена 18 коп."
"Да нет", говорю, "на 18 копеек мама и сама могла раскошелиться, не надо было всю семью призывать".

В это время от стены отделяется Рон Гольдман.  "Вы позволите?" и начинает рассматривать мою книжечку, при этом причитая.  "Я слышал об этом периоде в жизни нашего дорогого художника. Очень был несчастный, тяжелый период в его творческой жизни. Подневольный период".  (да уж, куда хуже, злобно думаю я.  Работа - на три недели, гонорар огромный, с поэтом ты - друг.  Получил свои тысячи в издательстве, поехал в Пицунду с другом-поэтом, там на пляже придумываешь свои пародийные шедевры, а он пишет свои анти-советские стишата.  Ужасный, несчастный период!).  Но вслух я скорбным голосом говорю, "Да, ужасный период", а сама подмигиваю Сундукову: мол, пусть аборигены пребывают в блаженной вере.  Сундуков тут же стер с лица умильно-страдальческое выражение, взял со стола авторучку, деловито спросил по-русски  как меня зовут, быстро накатал "Фионочке - на память", и протянул руку для прощания.

И так окончилось происшествие в музее. Книга где-то в недрах моих полок, черт знает, найду ли ее когда. Сундуков стал еще более знатным.  Сундучиха теперь везде числится как соавтор.  Галерист Гольдман процветал невороятно, и надеюсь отложил на черный день, то есть  - на сейчас.  А поэт, чью книжечку украсил своими иллюстрациями Господин Художник, умер в Москве от пьянки лет 10 назад.

Вот не было бы счастья, да несчастье помогло: многие европейские оперные компании открыли бесплатно или за малую мзду просмотры постановок на своих сайтах.  И первым делом мы понеслись смотреть новую постановку «Сказки о Царе Салтане»  Дмитрия Чернякова в брюссельском Theatre de la Monnaie.

Чернякова мы дома называем Убивец Священных Коров.  И тут он тоже не только не обманул, а и превзошел все ожидания.

Ну, значит, три девицы под окном пряли поздно вечерком, как рассказал нам Александр Сергеевич.  К столетию со дня его рождения Римский-Корсаков написал эту оперу, художником был сам Врубель, а в других постановках Билибин работал.  Кокошники, сарафаны, кафтаны, резные наличники, хлеб-соль на расшитых полотенцах, башенки, терема - весь этот китч а ля рюс так и кочевал из театра в театр, из постановки в постановку.

Ну как, как можно с новой стороны подойти не только к опере Римского-Корсакова, а и к самому тексту Пушкина, тому самому тексту, который каждый из нас наверняка знает наизусть, причем чуть ли не с рождения!

Оказывается, можно!

Спойлеры мирового масштаба. Кто не смотрел, но хочет посмотреть, может потом прочесть.

В прологе на авансцене мы видим  игрушки: большую рыжую белку, игрушечных солдатиков в кольчугах и красивую куклу в белом блестящем одеянии.  Перед ними сидит парень, это певец Богдан Волков, он поет Гвидона. Еще видим певицу Светлану Аксенову, которая поет Милистрату. Оба одеты в совершенно современную одежду. Милистрата не поет, а говорит, что она мать-одиночка, живет с сыном, который аутист, только что и занят игрушками и сказками.  Что отец их бросил и врядли знает о существовании сына, и что сестры - суки.  Она давно хотела сыну все рассказать, но с ним трудно коммуникировать и поэтому она решила все поведать доступным ему языком, т.е. языком сказки.

После этого начинается сама опера, раздается музыка Римского-Корсакова, и прямо тут же, на авансцене разыгрывается весь первый акт оперы.  Все участники, кроме Гвидона и Милистраты, одеты в традиционные "русские" наряды, с сапожками, шубами, кокошниками и т.д.  Только они сделаны так, что будто бы не из тканей, а нарисованы карандашами. Но действие вполне традиционное: хороводы, лубочные поклоны, гримасы и т.д.  Из-за того, что на авансцене довольно мало места, а занавес так и не поднят, от всего этого как-то очень неютно.  Кроме того, Гвидон ведет себя полностью в образе аутиста, что тоже создает дикое напряжение.  Однако, в общем, все точно по сказке: выкатывают бочку, кидают в пучину, и тут все меняется.

Занавес поднимается, за ним оказывается огромный экран и там проецируется мультфильм: и как бочку швыряет по волнам, и как там внутри сидят Царица и Гвидон, и как их прибивает к берегу.  Причем мультфильм этот не абы какой, а по стилю эдакий кондовый советский мультик конца 50х годов, типа "Аленький Цветочек".  Живые Гвидон и Милистриса стоят перед экраном, на котором идет проекция, и там перед ними возникает волшебный город Леденец, потом в небе летит Лебедь Белая, за ней Коршун и т.д.  И только спасенная Царевна Лебедь оживает, т.е. появляется живая певица, окруженная сиянием и наряженная, как мне показалось, как Царевна -Лебедь Врубеля в небезысвестной картине в Третьяковке.  

Очевидно, что замысел тут передать фантазии бедного Гвидона, который представляет себе все эти волшебные картины.  Впрочем, он представляет себе и еще кое-что: свое несуществующее счастливое детство с мамой и папой, где он нормальный обласканный ребенок.  Это все тоже показано мультиком.
Из-за того, что живые певцы стоят на авансцене и мало что делают, а все действие происходит сзади них, да притом еще и в мультипликации, мне показалось, что эта часть была статична и малоинтересна.   Единственным исключением была сцена Полета Шмеля, когда на сцене появились, наряженные в "нарисованные" костюмы Царь Салтан, Ткачиха, Повариха и Баба Бабариха. Они сидели за столом с купцами, а Шмель, как раз, был мультипликационный, но это как-то магически было соединено, и Шмель то разрастался, то уменьшался, но свое дело знал и жалил их без пощады к великому удовольствию публики, которая даже хлопала.

Действие, однако, решительно улучшилось, когда Лебедь обьявила Гвидону, что "Царевна эта я".  Она сбросила с себя все эти прекрасные перья и алмазную корону, и вдруг появилась на авансцене перед Гвидоном и Милистратой в виде современной девушки, по виду медсестры или сиделки.  Невозможно без волнения смотреть, как счастлива Милистрата, что Гвидон не просто дичится этой девушки, а дает ей неловко руку.

Вообще хочу сразу сказать, что оба ведущих певца проявили себя в этой опере как большие драматические артисты, и без их замечательной актерской игры никак бы не удалось осуществить этот сложный замысел режиссера.

Пока мы смотрели, я была многим не очень довольна.  Я бы хотела, чтобы те игрушки, которые стояли на сцене, ожили что ли, раз уж была мультипликация. И все эти кадры про "счастливое детство" тоже мне казались слишком затянуты.  Но все это было полностью забыто из-за финала.  В финале "Салтан", теперь уже просто интересный мужчина, одетый в современную одежду является к Милистрате и говорит, что хочет наладить с ней отношения ради сына.  С ним на сцену приходят и все остальные участники, тоже в совершенно современном виде: и Ткачиха с Поварихой с Сватьей Бабой Бабарихой, и скоморохи, и купцы, да, в общем, все солисты и хор.  И, как написано в партитуре, все они поют свои финальные арии и хоры.  Но бедный Гвидон не может пережить несоответсвия его фантазий и реальности, и с ним случается самый настоящий припадок, где он падает на сцену то ли без сознания, то ли замертво.  Причем, настолько велик эффект отождествления зрителей с Гвидоном, что уже заранее все эти трубы и литавры вызывают тревогу, потому что понимаешь, как весь этот звон и шум пагубны для аутиста.

Когда мы смотрим любую, самую новаторскую, самую неожиданную "режоперу", у нас всегда только два критерия: позволяет ли это музыка? и позволяет ли это текст?

Так вот.  Текст Пушкина оказался, как всегда, многослойным и глубоким.  Можно принять и такую трактовку, и даже без особых усилий.

Относительно же музыки, то я даже устыдилась: как это я раньше не услышала в финале всей этой драмы?

Из отрицательного, однако, было вот что: я заметила, что на певцах были прилажены микрофоны.  Не знаю, было ли это для записи, но все равно это странно. Потому что если они в этом небольшом театре поют с микрофонами, то не совсем ясно, есть ли у них настоящие мощные голоса, а не только великие актерские способности.